Экономика волшебного горшочка

Как устроены рентные товары, почему легкие деньги портят нравы и от чего на самом деле лечат бюджетные правила

В разговорах о судьбах России часто упоминается ресурсное проклятие, рентная модель экономики и голландская болезнь, так что, полезно было бы разобраться, что это такое и с чем их едят.

Я здесь не хочу подводить читателя к каким-то определенным выводам, но постараюсь поработать в популярном жанре, объясняя несколько подробнее термины и понятия, часто используемые в экономических и политических дискуссиях, в том числе, на мой взгляд, и не слишком корректно.

Если совсем коротко, вот несколько расхожих тезисов, которые мне хотелось бы поставить под сомнение: что сырье, биржевой товар и рентный товар – это одно и то же; что голландская болезнь – это история про валютный курс; что бюджетные правила и стабилизационные фонды – лекарство от этой болезни; и что сырьевая специализация сама по себе способна объяснить судьбу страны на столетия вперед. Обо всем этом – по порядку.

Что такое рентный товар?

Вспомним для начала азы экономики – цена на товар определяется балансом спроса и предложения, при котором предельные издержки (т.е. издержки на производство еще одной, следующей, единицы продукции) равны предельной полезности (т.е. пользе от потребления еще одной единицы товара) для потребителей. Для большинства товаров, стоимость которых определяется вложением труда и капитала, которые нужно вложить для их производства, тут все просто. Смотрим на издержки – сколько надо потратить на гончарный круг, печку, дрова, глину и плату горшечнику, из этого цену и ставим. Поставим слишком высокую – рядом кто-то откроет еще одну горшечную мастерскую и нам придется снижать цену.

Но есть товары, стоимость производства которых невелика, по крайней мере, для некоторых производителей, но много таких товаров произвести трудно, и тогда их цена определяется скорее их редкостью, тем, насколько их ценит потребитель. Черная икра стоит куда больше, чем если вычислять ее цену по калькуляции зарплаты рыбака, засольщика и стоимости сетей, лодки и банки. Эта высокая цена стимулирует создание осетровых ферм, на которых с высокими затратами икра производится так же, как и любой другой продукт животноводства, и предельные издержки такого производства – это примерно тот уровень, который со стороны предложения и определяет цену икры. Хозяин фермы слишком много на этом бизнесе не заработает, в отличие от браконьера, которому не нужно годами выкармливать осетров.

Вот эта разница между себестоимостью и тем, почем товар можно продать – это и есть рента, «незаработанная» прибыль. Обычно она появляется там, где товар обладает каким-то уникальным, трудновоспроизводимым свойством. Это может быть и производственный секрет – как это было с китайским фарфором и шелком или с муранским стеклом в средние века, или контроль над путями поставки, или же обладание ресурсом, привязанным к конкретной локации. Это может быть и нефтяное месторождение, и квартира под сдачу в арбатских переулках, доставшаяся от бабушки (или же земля в Лондоне, если ваша фамилия Кадоган).

Почему богатство может быть проклятьем?

Обладание таким ресурсом, волшебным горшочком, приносящим деньги, может сделать владельца очень богатым, но создает и проблемы. Поскольку получение денег не сопряжено с работой по совершенствованию технического процесса, поиском рынков и прочей деятельностью, развивающей компетенции, применимые в различных ситуациях, в рентном бизнесе и компетенции, и производственные активы оказываются очень специфическими и уязвимыми в случае перемены рыночной конъюнктуры или истощения месторождения. Например, владельцам и работникам рудников в Чили, на которых добывалась селитра, пришлось очень плохо после того, как Фриц Габер изобрел промышленный процесс, позволяющий получать из азота воздуха аммиак, а из него – и селитру. А паровозостроительным заводам и их конструкторскому бюро, несмотря на окончание эры паровых машин, переквалифицироваться было заметно проще.

Эта специализация возникает и на уровне национальных экономик. Модель, описывающая это явление, рассматривает три товара – рентный товар А, допустим, селитру, который можно добывать только в Чили, но спрос на который есть во всем мире, простой товар Б, допустим, кирки, который можно с примерно одинаковыми затратами производить где угодно и продавать где угодно, включая Чили, и услуги – то, что производится и потребляется только локально, что невозможно импортировать, например, услуги салуна. В такой ситуации если предложение труда в поселке рудокопов ограничено, владельцы рудника будут готовы платить шахтерам высокую зарплату (выручка от продажи селитры, которую добудут эти дополнительные шахтеры покроет все издержки). Салун, которому нужны работники, будет вынужден конкурировать за них с рудником и тоже платить высокую зарплату, перекладывая эти издержки в стоимость блюд и выпивки, но высокооплачиваемые шахтеры такие расходы потянут. А вот попытка устроить в этом поселке мастерскую по производству кирок провалится – кирки выгоднее привозить из таких мест, где их производят люди, у которых нет вариантов устроиться работать в шахту. Да и человек, у которого есть деньги на устройство такой мастерской, тоже скорее откроет еще один рудник или еще один салун, гарантирующие более высокую норму прибыли. А если найдется все-таки принципиальный желающий, которому не хочется заниматься спаиванием или эксплуатацией горняков, и он даже сможет найти столь же принципиальных сотрудников, то за помещение для своей кирочной мастерской ему придется платить столько, сколько готов платить владелец салуна.

Эта ситуация легко масштабируется на уровень регионов и государств – и именно она и называется голландской болезнью. Более прибыльная отрасль и ее экосистема процветают, те отрасли, которым надо конкурировать с иностранными (или ино-региональными) поставщиками, загибаются. Заметьте, что курс валют здесь не важен, голландская болезнь может проявляться и в регионах, таких, как Техас и Дакота, и в странах, в которых рабочей валютой является доллар. Важны здесь уровни зарплат и конкурентные цены на прочие факторы производства в ресурсной местности и в остальном мире.

В Испании XVI века приток серебра и золота из колоний не вызвал укрепления реала и эскудо относительно фунта, ливра, гульдена и флорина. Для денег из драгоценных металлов так не работает. Генрих VIII и последние Валуа портили монету – и тогда курс английских и французских денег падал, но все время в Европе сохранялся баланс валют по металлическому паритету, и расплатиться можно было монетами разных стран (у Дюма это регулярно упоминается). Но приток американского богатства изменил масштаб цен в Испании, подняв зарплаты вчетверо, и кастильские мануфактуры проиграли конкуренцию голландским и английским товарам. Изменились именно внутренние цены факторов производства относительно внешнего мира.

В современном мире с плавающими валютными курсами и ликвидными рынками валют изменению ценности труда и капитала в стране с рентным сектором, действительно проще всего проявиться через укрепление местной валюты, чем через изменение номинала цен в ней, но это уже симптом, явление, а не сущность, поворот флюгера и колыхание крон деревьев, а не ветер.

Есть, кстати, точка зрения, что нет никакой голландской болезни, а есть эксплуатация относительных преимуществ, в которой нет ничего дурного. Уж если в Шотландии овцы плодятся и размножаются лучше, чем виноград, то не практичнее ли, действительно, на берегах Клайда и Спея разводить овец и делать твид, а не тратить силы на то, чтобы засаживать пустоши туригой и устраивать солеры для портвейна под скудным шотландским солнцем, оставляя эти занятия для жителей берегов Дору. Если в Альберте есть нефть, то чего бы ее не добывать, оставив производство микросхем жителям Тайваня.

В конце концов, США на протяжении 400 лет росли и развивались, добывая и экспортируя сырье - сначала треску, потом меха, потом хлопок, потом нефть, не беря при этом в голову заботу о голландской болезни, и ничего, живут себе.

Как обладание рентными товарами может влиять на политику?

Если основной фактор создания стоимости – это контроль над каким-то редким ресурсом, а не плоды трудов людей, то у «стационарного бандита», контролирующего ресурс, сильно изменяются приоритеты. Ему не нужно поощрять развитие человеческого капитала, придумывать, как сделать так, чтобы эти умелые люди оставались работать на него, а не переезжали куда-то еще, не надо договариваться с ними о ставке налогов и на что эти налоги идут, не надо заботиться, что его подданные и соседи о нем думают. Появляется уверенность, что любую проблему можно легко залить деньгами. В большинстве случаев такая ситуация создает множество соблазнов и сильно портит сначала характер и нравы самого правителя, а потом качество управления и государственной политики. Атрофируются не только компетенции, связанные с развитием экономики и технологий, но и с управлением государством и государственными финансами.

Вот эта возможная порча общественных нравов, человеческого капитала и качества госуправления и называется частенько ресурсным проклятием. Из этого корня растут обсуждения, почему одни страны богатые, а другие бедные, про экстрактивные и инклюзивные экономики, внутреннюю колонизацию и проч. Эмпирическая база у таких построений, к слову, довольно шаткая: знаменитые работы 1990-х годов, показавшие, что страны с высокой долей сырьевого экспорта в среднем растут медленнее, позднее были во многом пересмотрены – эта доля оказалась не столько причиной, сколько следствием слабости остальной экономики. Все эти дискуссии интересны, имеют право на существование и смысл, но лишь если они не пытаются стать общими теориями всего и объяснить слишком многое несколькими простыми факторами, отбрасывая то, что не помещается в простые модели.

Как внешним контрагентам работать с правителями ресурсных стран?

Наличие в стране рентного бизнеса создает для правителя еще один соблазн. Заметим, что почти никогда рентный бизнес не является таковым изначально, ex ante. Нефтяное месторождение еще надо найти и обустроить. На это уходят многие годы, это рисковое мероприятие с совсем не гарантированным успехом. С учетом вероятности этого успеха ожидаемый возврат на капитал совсем не так велик. И когда, скажем, к султану небольшого поселка, живущего ловлей жемчуга, приходит потенциальный инвестор в нефтедобычу, султан понимает, что надо обещать оставлять инвестору большую долю будущих прибылей, иначе этот инвестор пойдет к его соседу. Но после того, как месторождение найдено, скважины пробурены, причалы для танкеров построены, вероятность будущих доходов уже практически стопроцентна, сиди себе, крути ручку кассы и слушай ее звон. В этот момент у правителя появляется большое желание предложить поменять условия договора и потребовать бОльшую долю выручки. Предлогов для этого может быть множество, например, глава природоохранного ведомства господин Сусердием может нырнуть с аквалангом на дно залива, где раньше искали жемчуг, и по результатам исследования заявить, что раковинам-жемчужницам нанесен непоправимый экологический ущерб. Можно принять закон, по которому изменяются ставки налогов, можно ввести экспортные пошлины, в общем, есть еще несколько сотен относительно честных способов передела прибыли. Инвесторы о них знают, и поэтому норовят заключать «на берегу», до начала существенных инвестиций, договоры, которые закрепляют принципы раздела финансового результата проекта на весь срок его работы.

Если нужно обойти какой-нибудь принципиальный пункт законодательства султаната, принятый, например, отцом того правителя, с которым сейчас договариваются, то можно в такой договор внести и абзац, объявляющий собак вомбатами, и не подпадающими под действие законов благочестивого предка, но основной смысл «Соглашений о разделе продукции» и их подобий, как правило, в двух пунктах – в стабилизации налогового режима и в разрешении споров по этому соглашению не в суде уважаемого султана или Красной Королевы, а в Стокгольмском или Венском арбитраже.

Как работают бюджетные правила, стабилизационные фонды и фонды будущих поколений?

Если экономика начинает сильно зависеть от экспортируемого ископаемого товара, то это создает несколько проблем, связанных с неравномерностью получения денег экономикой.

Во-первых, цены на такие товары сильно пляшут, так как может сильно изменяться спрос (с нефтью это происходило, например, в 2008 и 2020 годах). Во-вторых, у таких товаров часто бывает цикличные колебания цен на протяжении нескольких лет, то бум, то крах. Для нефти такой цикл выглядел как бум в 1973-1982, спад в 1986-2000, бум в 2000-2014, спад в 2014-2022, новый бум. Обычно причина в том, что по каким-то причинам резко взлетают цены, все бросаются инвестировать в расширение мощностей производства (это многолетние инвестиции, которых потом хватает достаточно надолго), в итоге цены падают, инвесторы в проекты с высокой себестоимостью («осетровые фермы») банкротятся, добыча падает, цены взлетают и все по новой.

В-третьих, ресурс, от которого зависит богатство страны, может закончиться. В-четвертых, может случиться технологическая революция (как с селитрой), и цена на него сильно упадет.

Неравномерность того, как в страну поступают деньги, может вести к тому, что вся прочая экономика в ней развивается тоже неравномерно. Сначала затеваются великие стройки, а самодовольные девелоперы отправляют нищебродов без миллиардов по известным адресам, а потом скелеты зданий в столицах петрогосударств, на которые вдруг не хватило денег, стоят годами и гниют. Это вопрос, надо ли государству заниматься патернализмом и экранировать своих подданных от колебаний мировых рынков, или они и сами должны быть умными, тем более, что возможностей для хеджирования очень многих рисков, если не для пенсионера из глубинки, то даже для небольшой фирмы сейчас в достатке, но большинство государств этим все-таки занимается, считая финансовую стабильность одним из тех благ, которые они обязаны предоставлять гражданам.

Для смягчения эффектов от колебаний внешней конъюнктуры и придуманы бюджетные правила и фонды будущих поколений. Причем, если посмотреть на то, как они работают, существуют они именно для решения этих проблем, связанных с неравномерностью денежных потоков, а не для лечения голландской болезни.

Дизайн российского «бюджетного правила» практически полностью заточен на то, чтобы сглаживать межгодовые пики и провалы валютной выручки страны от колебаний цен на нефть в предположении, что объем экспорта остается примерно постоянным. Норвежский фонд будущих поколений стерилизует часть нефтяной выручки, откладывая ее на долгий срок.

Чтобы бороться с голландской болезнью, можно было бы, например, освобождать от налогов те отрасли, которые никак не работают с отраслью-источником рентных доходов. Но практически нет примеров, где такая политика действительно работала бы. Вроде бы это работает в ОАЭ, где стремятся на нефтяные деньги создать, например, финансовый центр и авиакомпанию глобального класса, в надежде, что они вырастут из состояния младенческой отрасли и станут зрелым бизнесом, способным жить без нефтяных денег. Но есть большое подозрение, что если вдруг с нефтедобычей Эмиратов что-то произойдет, или цена на ресурсы резко упадет, у всех тех бизнесов, что сейчас прямо или опосредованно живут на этом денежном потоке дела станут заметно хуже, а концепция нового Сингапура подвергнется проверке на прочность.

Если присмотреться к Норвегии, то там как-то не видно особенного процветания бизнеса, не связанного с нефтью. Какие-то примеры есть, например, аквакультура, лососевые фермы и так далее. Можно вспомнить пекарно-кондитерский концерн Orkla, начинавший, кстати, как горно-добывающий, скупивший любимые кондитерские марки нашего детства, от зефира Лайма и конфет Калев до Мишки на Севере, но в целом практически вся норвежская фондовая биржа – это либо сервисы (авиакомпании, телеком), либо что-то так или иначе связанное с нефтедобычей. И в самом деле, стоимость практически всех факторов производства в Норвегии такова, что там можно либо добывать нефть, либо оттуда инвестировать нефтяные деньги.

Под занавес – вклад в дискуссию о терминах.

Поскольку часто дискуссия начинается в терминах «сырьевого проклятия», а не рентного, то есть соблазн приписать сырью свойства, которыми оно не обладает, что, впрочем, и не так важно.

В частности, есть частая терминологическая путаница между понятиями commodity, сырье и рентный товар. Бывает так, что нечто может быть единым в трех лицах, но это ниоткуда не следует. Да, рентный товар обычно предполагает, что в его стоимости довольно мало труда и капитала, поэтому часто в такой роли выступает сырье. Но, например, для работорговцев Африки (как правило, кстати, ими были африканцы и арабы, а не европейцы) рентным товаром были жители внутренних областей континента, а для хивинцев, промышлявших тем же бизнесом – русские крестьяне Южного Урала, Южной Сибири и Заволжья.

С другой стороны, песок или даже железная руда – тоже, вроде бы, сырье, но являются рентными товарами в куда меньшей мере.

У сырья, действительно, обычно куда меньше специальных свойств, так что, вроде бы, например, нефть – она и в Африке, и в Арктике нефть. Но на деле и у минерального, и у сельскохозяйственного сырья есть множество характеристик, не самых очевидных для стороннего наблюдателя, делающих разные сорта этого сырья куда менее взаимозаменяемыми, чем могло бы показаться. Биржевая торговля тоже не показатель. Биржевая торговля той же нефтью (казалось бы, настолько хрестоматийное commodity, что эталонней некуда), началась только в 1980-е годы, причем, для нефти Brent биржевая торговля есть только бумажная – по результатам того, как проторгуют между собой торговцы физическим товаром.

Уж скорее биржевым товаром являются простые, но стандартизованные в результате производственного процесса продукты первого передела – от алюминия в чушках до концентрата апельсинового сока.

Мораль у этой длинной истории простая. Рента, голландская болезнь и ресурсное проклятие – это три разных сюжета. Первый – о том, откуда берется «незаработанная» прибыль. Второй – о ценах факторов производства, а вовсе не о валютном курсе. Третий – о стимулах и нравах правителей, а не о свойствах сырья. Инструменты, помогающие в одном сюжете, не работают в другом: бюджетное правило сглаживает волатильность доходов, но не лечит голландскую болезнь, а крепкие институты не отменяют логику относительных преимуществ. Поэтому, когда все эти термины используют как синонимы и выводят из них единую теорию, объясняющую судьбу страны на столетия вперед, полезно насторожиться: есть шанс вместо экономики и политологии услышать мифологию.